Религиозная проблема в современном освещении: О. Конт

Тареев M. M. 

Религиозная проблема в современном освещении: [Религия и социализм. Л. Фейербах. Д. Штраус. О. Конт] // Богословский вестник 1909. T. 1. № 3. С. 424–449 (2–я пагин.).

Кроме Фейербаха и в некоторых отношениях даже преимущественно пред ним должно назвать Огюста Конта, как основателя религии Человечества. Конт называет Человечество le Grand–Être, le vrai Grand–Être, le véritable Grand–Être, l’Être–Suprême, le nouvel Être–Suprême. Человечество есть существо безграничное и вечное (un être immense et éternel). Это великое понятие Человечества, и единственно оно одно, обнимает „совокупность позитивных концепций“ (l’ensemble des conceptions positives),1 объединяет все научные представления. Вместе с тем оно образует основу позитивной морали, так как „совокупность человеческого рода, настоящего, прошедшего и будущего, составляет безграничное и вечное социальное единство, различные органы которого, индивидуальные или народные, непрерывно связываемые интимною и универсальною солидарностью, неизбежно содействуют, каждый известным образом и в известной степени, основной эволюции человечества, а эта поистине капитальная и новейшая концепция (концепция эволюции человечества) должна сделаться главною рациональною основою позитивной морали“.2 Все нравственные правила, хотя бы они касались индивидуальной жизни, нужно относить не к человеку, а к человечеству (tout doit être sans cesse rapporté, non à l’homme, mais à l'humanité).3 должны быть рассматриваемы не иначе, как sub specie humanitatis. Наконец, „около этого vrai Grand–Être, непосредственного виновника всякого существования, индивидуального или коллективного, сами собою концентрируются наши чувства, как и наши мысли и действия. Единственно идея Человечества внушает священную формулу позитивизма: l’Amour pour principe, l'Ordre pour base, et le Progrès pour but. Такое Верховное Существо, еще более доступное нашим чувствам, чем нашему разумению, вследствие тожества природы, которое однако не мешает ему превосходить всех своих служителей, возбуждает глубокую активность, направленную к его сохранению и к его усовершенствованию“.4 Таким образом, в этом объекте религии находят удовлетворение все стороны нашего существования, любовь, мысль и действие, достигающие небывалой гармонии.5 Все сочинения Конта представляют из себя сплошной гимн в честь Человечества. Истинною точкою зрения на человеческую жизнь он считает не исключительно индивидуальную, но преимущественно социальную, ибо — с совершенною определенностью высказывает Конт свой знаменитый парадокс — человек, собственно говоря, есть в сущности чистая абстракция; реально существует лишь человечество, особенно в отношениях интеллектуальном и моральном (l’homme proprement dit n’est, au fond, qu’une pure abstraction; il n’y a de réel que l'humanité, surtout dans l’ordre intellectuel et moral).6 Основное предположение позитивной философии — единство человеческого рода и непрерывность исторической эволюции. Человечество есть единый организм; его развитие — развитие одного народа, или индивидуума. Параллель между развитием индивидуума и развитием человечества — полная. Отсюда следует самая решительная солидарность человеческого рода, — и Конт особенною заслугою позитивной философии, отличающею ее выгодно от теологического и метафизического мировоззрении, считает то, что она воспитывает чувство солидарности (le sentiment de la solidarité). „Общее преобладание в социально–научных занятиях исторического метода, в строгом смысле этого слова, имеет то счастливое свойство, что он сам по себе развивает социальное чувство, поскольку он выставляет в полном свете то неизбежное, столь же прямое, сколь и непрерывное, сцепление различных событий человеческой жизни, которое ныне внушает нам непосредственный интерес к самым отдаленным из них, так как он напоминает нам о том реальном влиянии, какое эти события оказали на своевременное наступление нашей собственной цивилизации. По прекрасному замечанию Кондорсе, ни один просвещенный человек не мог бы ныне подумать, например, о сражениях Марафонском и Саламинском, не представляя тотчас же их важных последствий для современной судьбы человечества“.7 Когда истинное воспитание ознакомит надлежащим образом современные умы с теми понятиями солидарности и непрерывности, которые внушаются позитивным рассмотрением социальной эволюции, тогда глубоко почувствуют внутреннее нравственное превосходство философии, которая связывает каждого из нас с целым существованием человечества, представляемого в совокупности времени и пространства.8 Особым преимуществом Человечества, как объекта религии, Конт считает то, что оно не неподвижно, как Абсолютное Существо, но его относительная природа делает его в высшей степени способным к развитию: одним словом, это самое живое из всех известных существ. Оно не изменяет своих решений по капризу, оно развивается по непреложным законам.9 Но этим–то и обусловливается чувство ответственности, которая ложится на нас по отношению к Человечеству. Об абсолютной неизменности не может быть речи, так как „наиболее сложные явления суть и наиболее изменяемые“ (les phénomènes les plus complexes sont aussi les plus modifiables), но изменение это совершается с планомерностью, порождающею в нас чувство ответственности. „Только с ограниченной индивидуалистической точки зрения жизнь представляется незавершенною и непримиренною: более глубокому взору история человечества раскрывает повсюду перст Немезиды — неумолимо властвующего закона природы. Возмездие в том мире — химера юного человечества, глаз которого недостаточно опытен для того, чтобы в водовороте мировой истории познать связь между причиной и следствием; что же касается солидарности человеческой жизни, то здесь пред нами научно доказуемая истина, которая однако в настоящее время еще слишком мало привычна, слишком еще прикрыта индивидуалистическими соображениями для того, чтобы она могла оказать то влияние на мышление и действие людей, на которое она вполне способна. Она является источником нового, несравненно более напряженного чувства ответственности; чем более мы сознаем, что в наиболее тяжелых наших страданиях повинны мы сами, чем горьше мы ощущаем то, что мы сами должны претерпеть благодаря глупости, злости наших отцов и наших современников, тем грознее поднимается голос человечества против наших собственных заблуждений и упущений. Если всякое действие отдельного человека находит себе отклик в целом роде, то к нему относится евангельское слово: то, что вы делаете самому малому из моих братьев, то вы сделали мне“ (Иодль). Здесь же имеют свой корень и мотивы к деятельному участию в судьбе человечества. Человечество — это, по словам Конта, совокупность (l’ensemble) человеческих существ, прошедших, будущих и настоящих. Это слово совокупность достаточно показывает, что под человечеством нельзя разуметь всех людей, но лишь тех одних, которые реально слились с Человечеством истинным содействием общему существованию. Хотя все по рождению суть необходимо дети Человечества, однако не все оказываются его служителями, так как многие остаются на всю жизнь в том паразитарном состоянии, которое извинительно только во время детского периода. Вместо этих жалких исчадий к новому Верховному Существу приобщаются его достойные помощники из мира животных. Полезные животные, лошади, собаки, быки и пр. более заслуживают уважения, чем некоторые люди. Эта религия поддерживает постоянно благодарную память в нас по отношению к нашим отошедшим предкам, самым отдаленным. Последовательная непрерывность важнее настоящей солидарности. Живые всегда, и чем дальше, тем больше, неизбежно направляются мертвецами: таков основной закон человеческого порядка (les vivants sont tojours, et de plus en plus, gouvernés nécessairement par les morts: telle est la loi fondamentale de l’ordre humain). В каждом реальном событии более участия принимают мертвые, чем живые. Каждый истинный служитель человечества, после своей смерти, продолжает жить невидимо в сердце и уме своих потомков. Это есть то бессмертие, которое единственно доступно человеку. И мы, религиозно связанные с умершими, в свою очередь передаем своим потомкам полученное нами наследство, приумноженное нашими трудами. Как бы то ни было, Человечество действительно нуждается в нашем содействии. Хотя совокупное Человечество всегда является главным виновником всех наших деяний, физических, интеллектуальных или моральных, тем не менее Высшее Существо может действовать лишь посредством индивидуальных органов. Это дает простор нашим личным усилиям, и придает каждой деятельной личности достоинство в глазах Верховного Существа, которое нуждается не в наших словесных хвалах, а в нашем активном содействии. Развитие и даже сохранение Высшего Существа зависит от свободных услуг его разнообразных детей10

Эта основная идея религии Человечества (la religion de l’humanité) облекается у Конта в сложную систему культа, догмы и режима. Говоря словами Милля, здесь „мы приближаемся к смешной стороне предмета“ и встречаем „некоторые вещи, крайне смешные“. Нам нет нужды излагать эти детали, которые не связаны с существом основной идеи. Но необходимо указать на один пункт в этом проекте реорганизованного общества, в этом плане идеального государства — на учреждение духовной власти (le pouvoir spirituel) наряду с светскою властью (le pouvoir temporel). Это не случайная мысль в религиозной системе Конта. С одной стороны, он ясно сознает связь этого учреждения с основным воззрением на Верховное Существо;11 с другой стороны самую религию Конт понимает в смысле всеобщего единства. Он определяет религию, как „состояние полного единства, отличающего наше существование, — единства, одновременно личного и социального, когда все его части, как моральные, так и физические, сходятся привычно в общем назначении. Таким образом этот термин был бы равносилен слову синтез, если бы последнее, не по собственному филологическому составу, а но всеобщему употреблению, не ограничивалось ныне одною интеллектуальною областью, тогда как тот термин обнимает совокупность человеческих свойств. Поэтому религия состоит в том, чтобы управлять каждою индивидуальною жизнью и соединять все индивидуальности: это только два разных проявления одной и той же проблемы. При невозможности полной реализации такой гармонии, индивидуальной или коллективной, в существовании столь сложном, как наше, это определение религии характеризует тот неподвижный тип, к которому все более и более стремится совокупность человеческих усилий“.12 Ум крайне систематический, Конт был непомерно склонен к установлению „единства“. Вся его теоретическая позитивная философия есть систематизация всех человеческих знаний с точки зрения высшей и центральной идеи эволюционирующего Человечества. Установление единства в мыслях и жизни — последняя цель его практической философии, которая увенчивается его религией. Это единство реально осуществляется духовною властью. Мы не будем детально описывать функции этой власти словами Конта, мы ограничимся меткими критическими замечаниями по этому вопросу Д. С. Милля. Конт настаивает на необходимости особого деятеля, который во всех классах людей в течение целой жизни поддерживал бы сознание главных требований общего интереса и ясные понятия о том, какой образ деятельности человека благоприятствует этому интересу и какой нарушает его. Конт хочет создать авторитет в умственной и нравственной сфере с целью руководить мнениями людей, просвещать и охранять их совесть: он требует существования особой духовной власти, суждения которой по всем предметам высшей важности заслуживали бы и пользовались таким же точно почтением и уважением, с каким относятся например к общему мнению астрономов касательно предметов их специальности. Свобода и самопроизвольность со стороны индивидуумов не находят места в системе Конта. Он смотрит на них с таким же недоверием, как школьный педагог или церковный проповедник. Всякая мелочь в общественном или частном поведении человека должна быть на глазах у всех и силою общего мнения удерживаться в том направлении, какое духовной властью будет признано самым верным. Насколько доктрина о свободе совести имеет то значение, что мнения и выражения их должны быть изъяты от всякого легального принуждения, Конт — непоколебимый приверженец её, но что касается морального права каждого человека, как бы дурно ни был он подготовлен необходимым образованием и дисциплиной ставить самого себя судьей в высшей степени запутанных и важных вопросов, какими только в состоянии заниматься ум человеческий, то он решительно отрицает его. Нет, говорит он в одном из ранних произведений, свободы совести в деле астрономии, физики, химии и даже физиологии, так как всякий счел бы безразсудным не принимать на веру принципы, установленные в этих науках людьми компетентными. Если же в политике замечается другое, то это единственно на том основании, что в ней в течение некоторого времени не существует собственно каких–либо установившихся мнений. На первых порах, когда человечество только что поднялось выше старых теорий, воззвание учителей и проповедников к массе, стоявшей вне этого движения, было необходимо и неизбежно, потому что, не пользуйся исследование и критика терпимостью и одобрением со всех сторон, ни для одного учения не было бы возможности развиться. Но само в себе обыкновение обращаться с вопросами, требующими, сравнительно со всеми другими, более специальных знаний и подготовки, к некомпетентному трибуналу общественного мнения, не рационально в самом корне и должно прекратиться, лишь только человечество раз примирилось с системой нового учения. Конт думает, что продление этого временного состояния, сказывающегося все более и более возрастающей разрозненностью мнений, угрожает уже крайнею опасностью, потому что только при существовании некоторого согласия относительно основных правил жизни может быть установлен действительно — нравственный контроль над частным интересом и страстями личностей. По мнению Конта, особенная сложность и запутанность социологических исследований, большой запас предварительных знаний и высокая степень умственного такта, каких требуют эти исследования, — все это вместе с серьезностью последствий, могущих произойти от временных заблуждений касательно таких предметов, делает неизбежным для этики и политики более, чем для математики и физики, то обстоятельство, чтобы — какова бы там ни была легальная свобода исследования и критики — только крайне незначительное число умов высшего разряда, шедших к своей задаче путем всесторонней и трудной подготовки, действительно установляло мнения человечества относительно означенных предметов. В силу тех же соображений сомнение в их заключениях со стороны людей, не обладающих такою же степенью умственных способностей и образования, должно считаться дерзким и более предосудительным, нежели попытки опровергнуть ньютонову астрономию, какие случайно делаются людьми полуучеными…

В немногих словах Милль бесповоротно изобличает всю несостоятельность этого проекта. Для того, чтобы лучшие мыслители действительно могли оказывать такое благодетельное влияние на общепринятое мнение, нет надобности в особой ассоциации и организации. Это влияние придет само собою, лишь только установится единодушие, без которого оно не представляется ни желательным, ни возможным. Если астрономы пользуются доверенностью, то это, конечно, потому, что они согласны в своих учениях, а ничуть не в силу того, что существует какая–нибудь Академия Наук, которая дает определения и постановляет решения. Организованной моральной власти можно требовать единственно в том случае, когда дело идет не просто только о проведении и распространении тех или других начал деятельности, но и о направлении малейших подробностей их применения, когда хотят провозглашать и внушать не обязанности нравственные вообще, а долг того или другого лица, как это пыталась сделать духовная власть в средние века. Конт не устраняет этого крайнего вывода из его начала. Должность подобного рода, без сомнения, часто с большею пользой может быть отправляема отдельными членами философствующего класса людей, но, доверенная какому–либо организованному обществу или сословию, она не заключала бы в себе ничего, кроме духовного деспотизма.

Фейербах, как мы видели, исходным началом своей религиозной философии взял, под влиянием протестантства, евангельское христианство — в отвлеченно–философском понимании. Конт, в отличие от Фейербаха, стоял под несомненным влиянием католичества, в котором был воспитан. Он резко порицал в христианстве его индивидуалистические тенденции, но всегда пристрастно относился к церковному строю средневекового католичества. Le catholicisme moins le christianisme, католичество без христианства: вот как назвал француз религию человечества Конта.13 И этого отзыва нельзя не назвать „необыкновенно метким“.

Однако этот отзыв, как и приведенное мнение Милля, характеризует собственно предначертанную Контом форму религии Человечества, которую наиболее видные ученики Конта и сторонники его позитивизма считают не выдерживающею самой снисходительной критики с точки зрения позитивизма. Но основная идея религии Конта имеет свои корни в самой глубине его научно–этических воззрений, в которых он нередко напоминает Фейербаха.

Так, прежде всего, Конт близко подходит к Фейербаху в органическом обосновании нравственности и в признании семейно–общественных устоев её.

Нужно отметить, что популярные представления об этическом позитивизме Конта, рассеянные во всяких учебниках, далеко не схватывают наиболее характерных сторон его.

Более всего известен методологический принцип позитивизма. Вот как об этом говорит сам Конт уже в первой лекции Курса положительной философии. „Изучая весь ход развития человеческого ума в различных сферах его деятельности, от его первого простейшего проявления до наших дней, я открыл главный основной закон, которому это развитие подчинено безусловно и который может быть твердо установлен или путем рациональных доказательств, доставляемых знакомством с нашим организмом, или с помощью исторических данных, извлекаемых при внимательном изучении прошлого. Этот закон состоит в том, что каждая из наших главных идей, каждая из отраслей нашего знания проходит последовательно три различных теоретических состояния: состояние теологическое или фиктивное; состояние метафизическое или абстрактное; состояние научное или положительное. Другими словами, человеческий дух по самой своей природе в каждом из своих исследований пользуется последовательно тремя методами мышления, по характеру своему существенно различными и даже прямо противоположными друг другу: сначала теологическим методом, затем метафизическим и наконец положительным методом. Отсюда и возникают три взаимно исключающие друг друга вида философии, или три общие системы воззрений на совокупность явлений. В теологическом состоянии человеческий дух, направляя свои исследования главным образом на внутреннюю природу вещей, первые и конечные причины поражающих его явлений, стремясь, одним словом, к абсолютному познанию, воображает, что явления производятся прямым и постоянным воздействием более или менее многочисленных сверхъестественных факторов, произвольное вмешательство которых объясняет все кажущиеся аномалии мира. В метафизическом состоянии, которое на самом деле представляет собою только общее видоизменение теологического, сверхъестественные факторы заменены абстрактными силами, настоящими сущностями (олицетворенными абстракциями), неразрывно связанными с различными вещами, и могущими сами собою производить все наблюдаемые явления, объяснение которых состоит в таком случае только в подыскании соответствующей сущности. Наконец в положительном состоянии человеческий дух познает невозможность достижения абсолютных знаний, отказывается от исследования происхождения и назначения существующего мира и от познания внутренних причин явлений, и стремится, правильно комбинируя рассуждение и наблюдение, к познанию действительных законов явлений, т. е. их неизменных отношений последовательности и подобия. Объяснение явлений, приведенное к его действительным пределам, есть отныне только установление связей между различными отдельными явлениями и несколькими общими фактами, число которых уменьшается все более и более по мере прогресса науки. Основная характеристическая черта положительной философии состоит в признании всех явлений подчиненными неизменным естественным законам, открытие и низведение числа которых до минимума и составляет цель всех наших усилий, хотя мы и признаем абсолютно недоступным и бессмысленным искание первых или последних причин“.14 Этот гносеологический тезис позитивизма имеет важные последствия для этики, поскольку он делает невозможным её интуитивное построение. Относительность нашего знания, как в том смысле, что оно ограничивается лишь областью явлений, так и в том смысле, что род человеческий и каждый индивидуум в умственном отношении подлежит постоянному изменению, относительность эта заставляет признать также относительность моральных воззрений и правил. В связи с этим, конечно, стоит ограничение целей жизни пределами земли, концентрация всех усилий человеческих на реальной жизни (la concentration finale des efforts humains sur la vie réelle), при чем моральные правила являются одним из средств достижения этих целей.15

Однако при характеристике позитивной этики Конта нельзя ограничиться одним этим методологическим принципом, нельзя из этого гносеологического тезиса дедуктивно построят все содержание позитивной морали, которая в таком случае была бы крайне бессодержательным и грубым эвдемонизмом. Нужно иметь в виду второй тезис позитивной этики, что правила человеческой жизни выводятся из законов, которыми управляется индивидуальная и общественная жизнь. Нужно помнить взгляд Конта вообще на отношение практических знаний к теоретическим, искусств к наукам. Вот что мы читаем по этому вопросу во второй лекции Курса положительной философии. „Разсматривая всю совокупность занятий человечества, следует признать, что изучение природы как бы предназначено послужить истинной разумной основой воздействия человека на природу, ибо познание управляющих явлениями законов, которое позволяет нам постоянно предвидеть самые явления, одно только может дать нам возможность в нашей деятельности с пользой для нас видоизменять одни явления при помощи других. Наши естественные и прямые средства влиять на окружающие нас тела совершенно не соразмерны с нашими потребностями. Каждый раз, когда мы совершаем какое–нибудь сильное воздействие, это удается только благодаря тому, что наше знание законов природы позволяет нам ввести в число определенных обстоятельств, под влиянием которых происходят явления, несколько новых элементов, в известных случаях оказывающихся, несмотря на всю свою незначительность, достаточно сильными, чтобы изменить в нашу пользу окончательный результат действия всех вместе взятых внешних причин. Одним словом на науке основано предвидение, на предвидении действие. В такой очень простой формуле точно выражается отношение науки к искусству, если принимать эти два слова в их полном значении“.16 Конт к этой формуле присоединяет важные оговорки. Он поставляет на вид, что грубое понимание практического значения науки вело бы к ограничению научных занятий имеющими немедленное практическое применение исследованиями, что остановило бы умственный прогресс даже по отношению к тем практическим применениям, ради которых так неразумно пожертвовали бы чисто теоретическими работами, ибо самые важные приложения постоянно вытекают из теорий, созданных с чисто–научными целями и существовавших иногда по целым векам без всяких практических результатов. Тем не менее указанная формула остается для Конта неизменною и он к ней не раз возвращается. Так в частности и этику он считает искусством, правила которой выводятся из законов науки. Наукою, устанавливающею законы, из которых вытекают нравственные правила, Конт считает социологию. Но нужно иметь в виду предложенную Контом классификацию наук. Употребляя слово — философия в смысле „общей системы человеческих понятий“, Конт всю положительную философию разделяет на шесть наук: математика, астрономия, физика, химия, физиология (биология) и социальная физика (социология). Принцип этой энциклопедической системы, — предполагая, что она обнимает исчерпывающим образом все явления, доступные нашему наблюдению и познанию, — тот, что каждая последующая наука имеет дело с более сложными явлениями, которые подчинены всем законам, устанавливаемым предшествующими науками, но не влияют обратно. Таким образом астрономия изучает явления самые общие, самые простые, самые отвлеченные и наиболее удаленные от человечества, которые влияют на все другие, не подвергаясь влиянию последних. Наоборот в социальной физике рассматриваются явления наиболее частные, наиболее сложные, наиболее конкретные и наиболее затрагивающие прямые интересы человечества: эти явления более или менее зависят от всех предыдущих, не оказывая в свою очередь на них никакого влияния. Социология, имея дело с великим понятием человечества, обнимающим совокупность человеческих концепций, является главнейшей наукой (principale science), обнимает все прочие науки. И говоря, что этика покоится на социологии, подобно как техника основывается на математических науках и медицина на биологии, мы этим самым говорим, что этика основывается на совокупности всех позитивных наук, что она есть самое главное применение всей позитивной философии. Ближайшее основание этики то же, что и для каждого искусства: научное предвидение, которое дается всей позитивной философией и, в последнем счете, социологией, — и именно предвидение того влияния, какое оказывают наши действия и наши склонности на человеческую жизнь, как частную, так и общественную.17 Этот второй тезис позитивной морали уже менее, чем первый, отмечается в популярных изложениях позитивизма. Однако достойна серьезного внимания третья черта позитивной философии, которая совершенно не указывается в этих изложениях. Помимо указанных своих сторон, позитивная философия характеризуется тем, что она, в противоположность всякому революционному, отрицательному и разрушительному направлению философской и политической мысли, есть философия консервативно–созидательная. Вооружаясь против теологического и метафизического мировоззрения и противопоставляя им позитивное мировоззрение, Конт не идет против той цели, какую ставили себе теологическая и метафизическая философия — достигнуть строгого единства умов и управлять миром, он сохраняет старый принцип, что идеи управляют миром (les idées gouvernent et bouleversent le monde, ou, en d’autres termes, tout le mécanisme social repose finalement sur des opinions),18 он лишь хочет обосновать эти цели на естественно–научном фундаменте, соединить единство с прогрессом. Истекающее из любви к человечеству стремление нравственно воспитать и реорганизовать общество служит единственным мотивом его философско–научной деятельности, так как все свои морально–политические упования он возлагает на позитивную философию. „Основное свойство науки, названной мною положительной философией, которое, по своему громадному практическому значению, должно более всего привлечь к ней всеобщее внимание, состоит в том, что положительную философию можно считать единственной прочной основой общественного преобразования, имеющего положить конец тому критическому состоянию, в котором так давно уже находятся наиболее цивилизованные народы“.19 Отсюда священная формула позитивизма: l’amour pour principe, l’ordre pour base, et le progrès pour but. С этой стороны Конт стоит в генетическом родстве с той идеологической философской школой, которая развилась во Франции после революции и к которой принадлежат Кабанис, Кондорсе, Вольней, Сен–Симон: это, после католичества, вторая школа, в которой воспитался Конт, хотя он впоследствии и отрекался от Сен–Симона, которому особенно много был обязан.20 Насколько Конт сам ясно сознавал свои созидательные тенденции, показывают следующие его слова в предисловии к Catechisme positiviste. „В течение тридцати лет своей философской и общественной карьеры — писал он здесь — я всегда чувствовал глубокое презрение к тому, что называли, при наших разных режимах, оппозициею, и скрытую близость к каким бы то ни было созидателям. Даже те, которые хотели строить из материалов явно негодных, постоянно казались мне более достойными предпочтения, чем чистые разрушители, — в век, когда всеобщее восстановление становится всюду главною потребностью. При всей отсталости наших официальных консерваторов, наши чистые революционеры кажутся мне еще более далекими от истинного духа нашего времени“.21

Все эти стороны позитивизма нужно иметь в виду, чтобы понять его нравственное учение, в собственном смысле, этого слова.

Мы уже сказали, что этика является у Конта применением социологии. Социология разделяется на статику и динамику, которым соответствует разделение биология на анатомию и физиологию: социологическая статика имеет дело с условиями социологического существования, с взаимоотношением элементов социальной системы — с личностью, семьей и обществом, а динамика изучает законы непрерывного развития человечества. Иначе сказать — первая изучает условия порядка, вторая — законы прогресса. Для этики преимущественное значение имеет глава, посвященная социальной статике (50 leçon в IV томе Курса позитивной философии). Здесь–то Конт ближе всего подходит к Фейербаху. Он утверждает, что человеку свойственна la sociabilité fondamentale, l’irrésistible tendance sociale, что ему прирожден инстинкт социальности, альтруизм, которым прежде всего и объясняется человеческая нравственность, имеющая это органическое основание. Конт, разумея сенсуалистическую философию XVIII века, считает заблуждением, с одной стороны, отдавать высшее руководство человеческой жизнью исключительно разуму (attribuer aux combinaisons intellectuelles une chimérique prépondérance dans la conduite générale de la vie humaine), а с другой стороны — до нелепости преувеличивать безусловное влияние потребностей на мнимое образование наших способностей (exagérer, au degré le plus absurde, l’influence absolue des besoins sur la prétendue création des facultés).22 Это не значит, чтобы Конт отрицал значение разума в этической культуре, — далеко нет. Он равно признавал две основы этой культуры — органическую и интеллектуальную: нравственность возникает из чувств, но развивается при содействии нашего разума, вследствие чего нравственность, элементарно свойственная животным, в строгом смысле составляет достояние человека. Именно разум убеждает человека, что общественное единство возможно лишь на основе альтруизма, а не эгоизма, что этим путем человек всего скорее может достигнуть своего счастья.23 Организация человеческая не вполне благоприятствует этическому прогрессу, так как от природы в нас преобладает, во–первых, эгоизм над альтруизмом и, во–вторых, аффективные силы над интеллектуальными. Однако историческое развитие должно лишь видоизменить это природное отношение альтруизма к эгоизму и разума к чувству, должно дать относительное преобладание альтруизму над эгоизмом и разуму над чувством, тогда как всецелый переворот (l’inversion totale) в этом отношении, руководясь воображаемым идеалом, приводит лишь к трансцендентному идиотизму (une sorte d’idiotisme transcendant). Конт, подобно Фейербаху, решительно говорит о пользе эгоизма в общей экономии нашей жизни. Во взгляде на социально–моральное значение семьи Конт также напоминает Фейербаха. Семья — подлинная школа социальных чувств: только здесь человек впервые научается выходить из узких границ своего эгоизма и научается жить для других. Этот удивительный примитивный союз, в котором два существа сливаются совершенно воедино, превосходит своею интимностью всякое иное сообщество. Семья, по Конту, должна быть моногамическою и устроятся по принципу самой строгой субординации. Общество, в собственном смысле этого слова, дает дальнейшее развитие моральным началам человеческой жизни: оно этого достигает новым принципом — кооперации, который лишь смутно предчувствуется в семейной жизни и вполне развертывается в общественной. В последней находит себе применение — разделение труда, естественно приводящее к соединению сил. Это ведет к прочному развитию социального инстинкта, поскольку каждая семья чувствует свою тесную зависимость от всех других и, в тоже время, сознает свое собственное значение, исполняя ту или другую, во всяком случае — подлинно общественную функцию, более или менее необходимую в общей экономии.24 Правда, последовательно проведенный принцип разделения труда ведет к атомистическому раздроблению и угашает сознание общих интересов; но это лишь заставляет довести этот принцип до последнего предела и учредить le pouvoir spirituel — особый класс людей, имеющий своей заботой общие интересы. Так элементарные начала позитивной морали содержат уже в себе корни религии человечества.

Если социальная статика имеет дело, в сущности, с нравственными устоями общества, то и динамическая социология, в своих предположениях и своих выводах, имеет важное этическое значение. В этом случае мы разумеем не только то, что эволюция человечества, по мнению Конта, ведет к преобладанию чисто человеческих свойств над животными свойствами человека, но и этическое значение основного понятия человечества, как оно уже намечено выше. В последнем итоге для Конта понятия позитивности и социальности совпадают, и во всей его философии социально–созидательный интерес является преобладающим.

Мы видим, что мораль, как увенчивающее применение всей позитивной философии, находит свое естественное завершение в религии Человечества: о каком–нибудь разрыве здесь не может быть речи. Духовный деспотизм религии Человечества вполне соответствует ретроградному направлению позитивизма.

Между тем есть полное основание говорить о более или менее значительном перевороте в философских убеждениях Конта, о новом периоде в его жизни — ma seconde vie, как он сам выражается.25 И мы спешим отметить, что этот переворот связан с его отношением к нравственной проблеме и, в частности, к положению этической науки в энциклопедической системе. Нравственный интерес всегда был преобладающим в философской карьере Конта. Говоря словами Милля, Конт был нравственностью упоенный человек (подобно как Спиноза был, по выражению Новалиса, Богом упоенный человек).

В этом отношении Конт был недоволен своею первою системою, изложенною им в Cours de philosophie positive, с той именно стороны, что там энциклопедическую систему завершала социология, а в новой системе, в Système de politique positive,26 эта роль принадлежит науке, вновь присоединенной к прежней энциклопедической системе, — нравственной философии.27

Методологически это изменение можно выразить так: прежде Конт построил свою энциклопедическую систему по объективному методу, а теперь по методу субъективному, прежде преобладающую роль приписывал разуму, а теперь чувству или сердцу.28 Раньше Конт смотрел на человека с космологической точки зрения, и мораль, как искусство, была для него приложением научно–позитивной философии; в Системе же позитивной политики Конт стремится достигнуть единства в знании и жизни с субъективной точки зрения,29 с точки зрения не разума, а чувства, и моральная наука является у него уже вершиною энциклопедической системы. Легко понять, что мы должны натолкнуться на значительные неясности, поскольку передвижение основной точки зрения происходило во время самой работы. Так субъективность метода сначала имела смысл родовой субъективности, взгляд на все с точки зрения человечества,30 но затем эта субъективность постепенно заменялась индивидуальною субъективностью, когда новая система Конта достигла своего завершения. По–видимому переход от родовой субъективности к субъективности индивидуальной представляется незначительным, маловажным, — на самом деле, говоря о субъективности родовой, Конт еще остается на точке зрения Курса позитивной философии, но, переходя к индивидуальной субъективности, порывает с ним. Нет пропасти между позитивной философией и религией человечества, нет также пропасти между позитивной философией Курса и субъективно–родовым синтезом, но необходимо констатировать решительный разрыв между позитивной философией и субъективно–индивидуальной точкой зрения. Отношение между объективно–научной системой и субъективным мировоззрением образует центральный пункт в религиозно–этической проблеме, и, отмечая наличность сознания этого отношения в философии Конта, мы eo ipso делаем ей рекомендацию самую лучшую с точки зрения современного религиозно–этического сознания: Конт поднялся до высшей постановки религиозно–этического вопроса. И что он сделал по этому вопросу, весьма поучительно. Решая ныне этот вопрос, нельзя пренебрегать тем, что уже сделано, помимо других, и Контом. Его основная мысль, что точки зрения объективно–научная и субъективно–этическая могут гармонично сочетаться, отличается глубиною и верностью. Но не более того. У Конта глубоко и верно поставлена проблема, но не решена. Он слишком односторонне и далеко провел свою первую систему, чтобы быть свободным от её последствий во второй период. С позитивным изъяснением природы и истории гармонирует субъективный синтез, но он не гармонирует с пониманием морали, как приложением позитивной философии, с отрицанием психологии. Открывается целый ряд противоречий между Курсом позитивной философии и Системой позитивной политики, целый ряд непоследовательностей 31  — особенно во второй системе. Конт не мог провести более или менее решительно разделения между политикой, как выводом из социологии, и нравственностью, как приложением науки об индивидуальной природе человека: религиозный принцип духовного деспотизма он вносит в политику, а ригористический принцип подчинения навязывает индивидуально–нравственной жизни, — вместо того, чтобы поставить идеалом свободу условного развития общественных форм жизни и свободное сочетание всех сторон личной жизни. В этом находит свой последний приговор и религия Человечества. Конт воздвигает религию на нравственном идеале единства. Но проект такой религии может быть удачным лишь в том случае, если она, в прямом и непосредственном применении, ограничивается лично–духовною областью. Иначе неизбежна вечная трагедия, возникающая от применения религиозно–этической абсолютности к условной области политики, и в судьбе Конта не в первый раз разыгралась эта вечная трагедия. Все рассуждения Конта о субъективно–индивидуальном синтезе, как ни ценны они сами по себе, остаются пустым звуком в целой системе его философии, так как он никогда не мог освободиться от придавливающей тяжести своего идола le Grand–Être. И оказалось, что к раннему парадоксу, что человек есть чистая абстракция, он во „вторую свою жизнь“, в сущности, добавил лишь ригористическое требование решительного пожертвования личностью в пользу этого идола — Человечества. La personnalité представляется в резкой противоположности к la sociabilité.32

Vivre pour autrui обращается в высший долг, который допускает каждому ухаживать за своим телом и пользоваться естественными благами лишь в той степени, в какой это согласно с социальным назначением (destination sociale),33 который требует, чтобы сильные приносили себя в жертву слабым (le dévouement des forts aux faibles).34 Чем оправдывается такая жертва? Закрадывается в душу ужасное подозрение, но есть ли это принесение живых в жертву мертвым, которые над ними господствуют, — в жертву абстрактному Человечеству? Человечество не может быть признано Абсолютом, который оправдывал бы такие жертвы. Критика Фейербаха вполне приложима и к Конту. Исчерпывающее и основательное суждение о позитивном социологизме Конта находим у Фулье,35 который остроумно доказывает невозможность социологической универсальности (абсолютности), так как универсальность может быть только логическою и метафизическою. При всем громадном значении общества для индивидуума, нужно признать и индивидуум реальною силою и реальною ценностью. Хотя полное развитие разума человеческого возможно лишь в обществе, однако, по своей природе, разум есть сила индивидуальная: обществом человеческим предполагается разум, а не разумом предполагается общество (c’est la société humaine qui présuppose l’intelligence, ce n’ est pas l' intelligence qui présuppose la société humaine). Нельзя сказать, что личность всем обязана обществу, что самая индивидуальность создается обществом. Полная человеческая личность может раскрыться лишь в обществе, но это не значит, чтобы сама индивидуальность была абстракциею, ибо в таком случае общество слагалось бы из абстракций (l' humanité ne peut être composée d'abstractions). Называя человечество вечным и неизмеримым, Конт погружается в туман онтологии. Что бы ни говорил Конт, человечество не может быть Высшим Существом: оно есть лишь реальный и практический заместитель универсального общества (quoi qu’en dise Comte, l’ humanité n’ est pas le grand Etre: elle n’ est que le substitut réel et pratique de la société universelle). Но всякая человеческая социальность, в своей действительности, настоящей или будущей, не тождественна с нравственною целью. Нравственность есть реализация идеальной жизни, которая стоит выше различия между я и другие, рассматриваемые как центры частных желаний и интересов. С идеальной точки зрения истина, например, имеет ценность сама по себе, независимо от её полезности, личной или даже общественной. Каким образом было бы возможно общественное благо, если бы не было никакого личного блага? Если моя жизнь не есть благо сама по себе и благо для меня самого, то как становится она благом для вас в тот момент, когда вы бросаетесь в воду, чтобы вытащить меня? Из нулей ценности, умноженных на бесконечность пространства и времени, вы не составите реальной ценности (avec des zéros de valeur multipliés à l’ infini dans le temps et l’espace, vous ne constituerez pas une réelle valeur). Для того, чтобы я чувствовал себя обязанным по отношению к другому, нужно, чтобы в другом и вместе с тем во мне самом было нечто такое, во имя чего я чувствовал бы себя обязанным, было нечто более ценное, чем все остальное. Долг по отношению к другим есть в сущности долг по отношению к самому себе. Я не могу вас уважать, если я не уважаю себя: справедливость требует, чтобы сознательное я было священно во всяком существе, чтобы мое я было так же неприкосновенно для вас, как ваше для меня. Мало того. Даже любить я вас могу лишь в том случае, если люблю себя, если люблю в себе то, что в вас считаю достойным любви. Не по одной только снисходительности по отношению к другим, по милости к ним — я должен быть справедливым и добрым: я обязан пред собою быть добрым по отношению к вам (je suis obligé envers moi à être bon envers vous). Не уважая ваше достоинство, я в то же время не уважаю собственное достоинство; унижая вашу человеческую личность, я унижаю собственную; если я проявляю злость по отношению к вам, я делаю зло себе. Ударяя вас, я ударяю себя самого, унижаю себя до зверства. Все, чем я обязан по отношению к вам, я обязан по отношению к себе; что я делаю для вас, я делаю для себя, — чем помешаю против вас, погрешаю против себя. Здесь дело не в одном механическом отражении всякого моего действия по отношению к вам, в механическом противодействии с вашей стороны, — здесь дело в существенном тождестве истинных человеческих благ. Мое высшее бескорыстие есть мой высший интерес, — совершенная любовь к другому есть совершенная любовь к самому себе (mon suprême désintéressement est mon suprême intérêt, le parfait amour d’autrui est le parfait amonr de moi–même). С нравственной точки зрения, другие люди это мои другие я. Поэтому, чтобы быть социально связанными и зависимыми, нужно, чтобы нравственно мы были независимы: чем сильнее наше индивидуальное существование, тем более мы можем реализовать коллективное существование, — и обратно. Абсолютный альтруизм Конта попадает в тот же безвыходный круг, как и абсолютный эгоизм. Нужно искать синтеза, и элементы этого синтеза нужно реализовать в личности. Истинная природа человека не находит своего высшего и всецелого выражения в социальности. Нравственное суждение должно обнимать не одни лишь социальные последствия человеческих поступков; должно искать их принципов или источников в индивидууме, в его собственном характере и в его личной совести.36. .

(Продолжение следует).* 

* [Остальные части статьи посвящены другим мыслителям — Прим. сайта]


1 Catéchisme positiviste, 2 ed., p. 56; Cours de philosophie positive. 2 ed.. t. VI, p. 700: le principal résultat… consiste dans la convergence spontanée de toutes les conceptions modernes vers la grande notion de l'humanité.

2 Cours de philosophie positive, IV. p. 203—294.

3 Cours de philosophie positive, VI, 743.

4 Catéchisme positiviste, p. 57.

5 Ibid. 59.

6 Cours de philosophie positive, VI, 59; Système de politique positive, I. p. 334: l'homme, proprement dit, n’existe que dans le cerveau trop abstrait de nos métaphysiciens. Il n’y a. au fond, de réel que l'humanité.

7 Cours de philosophie positive, IV, 326.

8 Cours de philosophie positive VI, 743.

9 Système de politique positive, I, 335.

10 Catéchisme positiviste, p. 66—71.

11 Вот одно из относящихся сюда многочисленных мест (Système de politique positive, t. I, p. 334—335):

в l' Être–Suprême Конт различает deux ordres de fonctions fondamentales, les unes d’activité', les autres de liaison. En effet, il n’y a là de directement actif que les parties séparables; mais l'efficacité de leurs opérations dépend de leur concours, spontané ou concerté. Un tel organisme suppose donc à la fois des fonctions extérieures, essentiellement relatives à son existence matérielle, et des fonctions intérieures, spécialement destinées à combiner ses éléments mobiles… C’est là qu’il faut saisir la vraie source systématique de la séparation normale de deux pouvoirs sociaux. Le pouvoir temporel, seul directeur, émane de la personnalité, et développe l’activité, d’où résulte l’ordre fondamental: tandis que le pouvoir spirituel, purement modérateur, représente immédiatement la sociabilité, et institue le concours, qui détermine le progrès. Ainsi, dans la conception du Grand–Être, le premier correspond à l’appareil nutritif et le second à l’appareil nerveux de l’organisme individuel.

12 Catéchisme positiviste, p. 42.

13 См. в Истории этики Иодля.

14 Cours de philosophie positive, t. 1, p. 8, 9, 16. — pyс. пер. т. 1, стр. 3, 4, 8.

15 Cours de philosophie positive, t. VI, 739—740.

16 Cours de philosophie positive, I. 50—51, p. пер. 27.

17 Cours de philosophie positive, VI, 737: 

les règles morales… pourront ainsi reposer convenablement sur une irrécusable appréciation de l' influence reelle, directe ou indirecte, spéciale ou generale, que l’existence humaine, soit privée, soit publique, doit habituellement recevoir de nos actes et de nos tendances quelconques, successivement jugés d’après l’ensemble des luis de notre nature, à la fois individuelle et sociale.

18 Cours de philosophie positive, I. 40—41, рус. пер. 21.

19 Ibid.

20 См. Fr. Picavet Les idéologues (Paris 1891) и A. Sehaefer Die Moral–philosophie Auguste Comte’s (Basel 1906) — Einleitung. О зависимости Конта от Сен–Симона см. также у П. Барта Философия истории как социология. Ретроградное значение позитивизма остроумно разъясняется в книге Е. Спекторского Очерки по философии общественных наук вып. 1 (Варшава 1907). Пропагандировавшийся Контом уже с 1819 года, позитивизм был провозглашен во всех его подробностях в 1822 году, в „Плане научных работ, необходимых для преобразования общества“. И вот, как показывает уже заглавие, главная цель, которая при этом преследовалась, носила не столько научный, познавательный, сколько практический, общественный характер. Позитивизм, согласно этому плану, должен был быть не столько координациею фактов, сколько средством для прекращения „анархии умов", той „глубокой нравственной и политической анархии, которая, по видимому, угрожает обществу близким и неизбежным разложением". В качестве такого средства позитивизм означал „органическую доктрину, которая заставила бы королей покинуть ретроградное направление, а народы — направление критическое“, которая создала бы новое „моральное правительство“, призванное в качестве „истинной компактной и активной коалиции“, по видимому, конкурировать не с кем иным как с тогдашним священным союзом монархов. Таким образом позитивизм призывался и к познанию объективной истины, и к социальному преобразованию, и к успокоению взволнованной мысли и чувству. Иначе говоря, он означал не только новую науку, но еще новую социальную программу и (уже тогда) даже новую религию… Во Франции слово позитивизм было произнесено впервые по поводу великой революции теми публицистами, которые или разочаровались в ней, или сразу стали в оппозицию к ней, или же созерцали и оценивали ее сбоку, издалека, из чужбины, в качестве эмигрантов. Бональд противопоставлял „негативному обществу“ — „общество позитивное“, основанное на „позитивных идеях“; и для осуществления такого общества он считал необходимою „единую философию“, которая была бы способна вытеснить множество спорящих друг с другом философий и таким образом связать людей общностью теоретического исповедания. Барант, Сен–Симон, уже до Конта, называли „критическим“ то, что Бональд называл „негативным“. Единственный выход из „критической эпохи человеческого духа“ Барант, как и Бональд, видел в успокоении умов новым мировоззрением. Словом, как надеялась и госпожа Сталь в своем проекте прекращения революции, если „философы сделали революцию, то они же ее прекратят“ путем влияния на умы доктриною, способною их успокоить, доктриною, которая, в отличие от прежних „негативных“ учений, должна носить „позитивный“ характер или, как более определенно выражался мечтавший о том же Ж. де Местр, должна означать победу „христианизма“ над „философизмом“. Таким образом позитивизм есть явление гораздо более широкое и значительное, чем принято полагать, явление не исключительно „теоретико–познавательное“, а общественное. Благодаря недостаточному вниманию к этому обстоятельству, хотя о нем писали очень много, быть может, даже гораздо больше, чем это действительно требуется сущностью дела, он далеко не выяснен во всем своем значении, как историческом, так и принципиальном. И этим объясняется множество связанных с ним недоразумений. Главные два недоразумения состоят в том, что в нем чрезвычайно часто видят исключительно научно–философскую теорию, и в том, что утверждают, будто он в приложении к общежитию заменяет низшие ступени теоретичности высшею и даже наивысшею. Между тем в позитивизме очень важную, если не господствующую, роль играли вненаучные, быть может даже противонаучные, моменты социально–религиозного характера. И благодаря этому сторонникам позитивизма, как будто бы исключительно научной теории, приходится так странно и двойственно относиться к Конту: с одной стороны его всячески прославляют как апостола настоящей, единственно возможной науки, как вдохновителя всей теоретической философии XIX века; с другой же стороны те же самые люди объявляют, что Конт сошел с ума и писал всякий вздор, и поэтому считают необходимым на половину по крайней мере отречься от него. Как бы однако ни были неприятны и несимпатичны многим поклонникам позитивизма те вненаучные элементы, которые с ним связаны едва ли только случайно или же патологически, эти элементы все–таки остаются на лицо. И игнорировать или отвергать их, сохраняя однако позитивизм, еще далеко но значит действительно покончить с ними или же действительно сохранить позитивизм. Сам Конт категорически объявил, что позитивизм по существу своему слагается из философии и политики, которые необходимо неразлучны“. Произвольно выбирать из этой программы только то, что нравится, это значит рассекать живое целое на части и принимать кусок мертвечины за все целое и притом живое целое… Будучи реакциею против революции и, как выразился Конт, „доктриною, которая всегда стремилась радикально дискредитировать революционных вождей“, позитивизм реагировал также и против тех теорий, которые, как казалось позитивистам, содействовали революции, если даже не вызвали ее. Сообразно с этим эта доктрина была реакционна и в теоретическом отношении. (Стр. 189—197). И т. д.

21 Catéchisme positiviste, p. 4.

22 Cours dе philosophie positive, IIV 384—385. В Système de politique positive, IV, 20 Конт говорит: la doctrine de l’altruisme inné permet seule d’instituer une morale systématique.

23 До какого пафоса может подниматься здесь позитивная этика, показывает, напр., эта страница из Catéchisme positiviste (278):

Outre que notre harmonie morale repose exclusivement sur l’altruisme, il peut nous procurer aussi la plus grande intensité' de vie. (Cp. этику Гюйо). Ces êtres dégradés, qui n’aspirent aujourd'hui qu’à vivre, seraient tentés de renoncer à leur brutal égoïsme s’ils avaient une fois goûte suffisamment… les plaisirs du dévouement. Ils comprendraient alors que vivre pour autrui fournit le seul moyen de développer librement toute l'existence humaine; en retendant simultanément au present le plus vaste, au plus antique passe, et mémo au plus lointain avenir. Les instincts sympathiques comportent seuls un essor inaltérable, parce que chaque individu s’y trouve seconde par tous les autres, qui compriment, au contraire, ses tendances personnelles. Voilà comment le bonheur coïncidera nécessairement aves le devoir. Sans doute, la belle définition de la vertu,… comme un effort sur soi–même en faveur des autres, ne cessera jamais d'être applicable. Notre imparfaite nature aura toujours besoin d’un véritable effort pour subordonner à la sociabilité' cette personnalité' qu’excitent continuellement nos conditions d’existence. Mais, quand ce triomphe est enfin obtenu, il tend spontanément, outre la puissance de l'habitude, à se consolider et se développer d’après le charme incomparable inhérent aux émotions et aux actes sympathiques.

24 Cours de philosophie positive, IV, 420.

25 Système de politique positive, III, 5.

26 Точнее сказать, seconde vie Конта началась не с первого тома Système de politique positive, который еще держится на точке зрения Курса, а со второго тома и с Catéchisme positiviste, который появился между первым и вторым томами Системы позитивной политики.

27 Вот как об этом говорит сам Конт в Système de politique positive, III, 5:

... principal contraste encyclopédique de ma construction religieuse (нужно иметь в виду, что Système de politique positive имеет подзаголовок ou traite de sociologie, instituant la religion de l’humanite) envers mon élaboration philosophique. Celle–ci représenta la sociologie comme l'aboutissant universel; tandis qu'ici cette suprématie n’appartient qu’à la morale, qui, d’après l’ensemble du volume précèdent, constitue seule le terme de la science et la source de l’art.

28 Cp. (и для дальнейшего) A. Schaefer Die Morolphilosophie A. Comte’s, 75.

29 Système de politique positive. II, 30: Toute synthèse doit être subjective, quoiqu’elle ne comporte de r 'alite que d’après une base objective.

30 Système de politique positive, I, 579: il n’y a plus de véritable unité que par la méthode subjective, en rapportant au vrai Grand–Être toutes les tudes réelles, tant abstraites que concrètes.

31 Достаточно указать на то, что в системе позитивной философии находят себе место элементы интуитивной этики, как это отмечено y I. Martineau Types of ethical theory, vol. I, 501—502:

... The defect was in his theory, non in himself: his writings are imbued with an intense moral feeling: he lays the utmost stress upon the sentiment of Duty; and its deep root in his nature may perhaps be the very reason why he gives no account of it, but assumes it as self–evident that the social sympathies ought prevail, and so sets himself to make out that they can prevail. Need I say, that this is not Positive science, but intuitive moials? What else indeed can we make of his remarkable statement, that moral rules are to be laid down as self–evident and beyond discussion; inasmuch as, by a true knowledge of ourselves, we read them in every affection thought, habit, and action, with а conviction as complete as the strictest demonstrations could give, — a conviction arising simply from their intimate relation to the noblest instincts. Yet more explicitly he adds, that the reason why we must not rely on proof to produce moral convictions is, that proof is necessarily objective, fetched from observation and judgment exercised on others; whereas appreciation, to be moral, must be subjective, drawn from the inward consciousness of our own character. These propositions alight upon momentous truths; but it is curious to receive them from one who habitually ridicules the „pretended possibility” of self–knowledge, amounting as they do to an explicit assertion of intuitive and psychological morals.

32 Système de politique positive, II, 387.

33 Système de politique positive, IV, 285.

34 Ibid. 329.

35 A. Fouillée Les éléments sociologiques de la morale, 1905, p. 283—285.

36 В февральской кн. Б. В. на стр. 247—248 следовало сделать ссылку на Историю этики Иодля.

Comments